Владимир Санин. Точка возврата



Повесть

Верному другу, спутнику в полярных
странствиях Льву Черепову и руководителям
"прыгающих" экспедиций Илье Романову и
Валерию Лунину - с дружбой и сердечной
признательностью.
Автор

ТОЧКА ВОЗВРАТА
Судьба свела их в переполненной гостинице, где они томились в ожидании попутных бортов. То непогода на Диксоне, то не принимает аэропорт назначения - в Арктике к этому надо привыкать: сиди и жди, лови миг удачи. Чтобы встретиться и познакомиться друг с другом, они сошлись на Диксон с разных сторон.
Супруги Белухины - механик и повариха - возвращались из отпуска на полярную станцию.
Научный работник Зозуля добирался на перекладных из Ленинграда на Северную Землю.
Учительница Невская с братишкой-школьником, магнитолог Чистяков и медсестра Горюнова спешили в Тикси к месту службы.
И только шофер Солдатов никуда не спешил, так как был командирован в Тикси на трудную и не очень выгодную ремонтную работу. Командированный спит - суточные идут.
И еще никуда не спешил Шельмец, пес Белухиных, сибирская лайка.
А для того чтобы эти люди и собака обрели общую судьбу, на Диксон прилетел грузовой самолет Ли-2. Три дня ждал экипаж погоды и груза. Погоды дождался, а груза нет, и решил командир корабля Анисимов лететь порожняком в Тикси, где ему обязательно нужно было быть.
А рейсовый самолет, которого ждали люди, застрял в Амдерме - там мела пурга.
Очень не хотелось Анисимову брать пассажиров, так нет, полезли на борт всеми правдами и неправдами. Проявить бы командиру характер, но Белухиным отказать было никак невозможно, не поняли бы этого в Арктике - от Диксона до Чукотки ославили бы командира по эфиру; Невская не настаивала, попросила - тихо, покорно, такой отказать - себе дороже. А за ними потянулась цепочка... Октябрь на исходе, вот-вот наступит полная ночь, а самолет набит пассажирами, как самовар шишками, в туалет не пройти.
- Тринадцать на борту, считая трех баб и собаку, а сегодня понедельник, - неодобрительно заметил радист Захар Кислов.
- Дерева под рукой нет - постучи по лбу, - сердито сказал Анисимов и трижды поплевал через плечо.
Не помогло.
* * *
Ущербное, бледное от малокровия солнце показало свой горб и скрылось за горизонтом. Несколько часов зари - и наступит ночь. А летчиков, которые любят летать над Арктикой ночью, Анисимов не знал. Приходится летать, что поделаешь, но любить сие занятие - слуга покорный.
Сумерки сгущались, и Анисимов не столько видел, сколько догадывался, что льды Карского моря закрыла поземка.
Точку возврата самолет миновал пять минут назад.
Когда-то, в далекой юности, Анисимова поразили эти таинственные слова - точка возврата. В них будто звучало грозное, как набат, предупреждение: "Сделаешь шаг вперед - назад пути не будет. Остановись и подумай!"
Слабый - вернется, сильный - пойдет вперед.
Потом, в летном училище, Анисимов узнал, что точка возврата - всего лишь обыкновенный технический термин: рубеж, с которого самолет при данном запасе топлива, с учетом влияния ветра, может либо возвратиться на аэродром вылета, либо на запасный аэродром.
Но юношеское впечатление было очень сильным, и даже скучноватое, записанное под диктовку определение не снизило торжественного звучания этих, пусть и лишенных прежней тайны, но удивительных слов: точка возврата. Не только в воздухе, как это положено было по инструкции, но и на земле помнил их Анисимов, принимая важные для жизни решения.
Точка возврата - последнее раздумье перед решительным шагом.
Шагнув через точку возврата, ты, как легендарный Кир, сжигаешь свои корабли, переходишь, как Цезарь, свой Рубикон.
Отныне возвратиться обратно тебе так же невозможно, как повернуть вспять время - путь лежит только вперед. Забудь о том, что осталось за тобой, не оглядывайся назад, там никто и ничем тебе не поможет!
За полчаса до точки возврата Анисимов в последний раз осмыслил ситуацию.
В момент вылета с Диксона все кругом принимали - и Хатанга, и Косистый, и мыс Челюскин, и Тикси, а прошел какой-то час - и Таймыр закрылся. На всем огромном Таймыре размером с большое государство самолету сесть было некуда - замело. И Анисимову дали выбор: либо возвращаться на Диксон, либо брать курс на Северную Землю, где в аэропорту острова Средний видимость - миллион на миллион.
И Анисимов выбрал Средний - к радости экипажа, не хотевшего возвращаться в переполненную гостиницу.
Пролетел точку возврата - простись с прошлым, назад пути нет.
* * *
В грузовом отсеке было накурено и тепло.
Правую сторону отсека занимал большой желтый бак с горючим. Слева, в углу, находилась двухконфорная газовая плитка с баллоном, возле нее стоял столик, а вдоль всего борта протянулась жесткая металлическая скамья, на которой сидели, лежали люди. Несколько человек приютились в проходе - на вещевых мешках, чемоданах.
Белухин думал о том, какой найдет станцию после трехмесячного отсутствия. Хозяйство он оставил двум молодым механикам, своим ученикам, парни старательные, но молодо-зелено, как бы не запороли дизеля и не искалечили за лето вездеход. Работа по приезде предстоит большая: к Новому году Белухин надумал перестроить баню, чтоб была, о чем все мечтают, с парной и в кают-компании сложить настоящий камин - для уюта. Да и дизельная порядком поизносилась, пора как следует зацементировать фундамент и вынести емкость для солярки на крышу.
Анна Григорьевна Белухина, свернувшись на скамье и положив голову мужу на колени, лежала, прикрыв глаза, и очень жалела дочку, которая вышла замуж по любви, не спросившись родителей, а теперь от этой любви осталось брюхо на восьмом месяце и страдание в глазах. Хорошо еще, если в роддом придет, гуляка. Конечно, лучше всего было бы забрать его с собой на станцию, голова у парня дурная, а руки золотые, здесь бы вся дурь у него вымерзла и вернулся бы шелковым. Сразу забрать не вышло, но обещался приехать по вызову. Только приедет ли, не отговорят ли дружки?
У ног Белухиных растянулся Шельмец. Наверное, он тоже о чем-то думал, потому что был старым и мудрым псом, невзгод на его долю досталось куда больше, чем радостей, а именно невзгоды побуждают размышлять. Его теребил Гриша Невский, и пес тихо урчал. Гриша вообще любил собак, а к этой относился с любовью и состраданием, так как она была слепая - открытие, потрясшее Гришу три дня назад.
На мешке сидел Зозуля и улыбался самому себе. За последние несколько часов на его долю выпали две большие удачи. Перед самым отлетом диспетчер аэропорта, с которым Зозуля переписывался и обменивался марками много лет, отдал ему за полную спартакиаду и авиапочту жемчужину своей коллекции - Леваневского с надпечаткой. За этой маркой Зозуля охотился со студенческих лет, всего лишь два раза видел ее наяву и сто раз в сладостных снах филателиста, а сейчас вот она лежит в кляссере, бесценная, желанная! И Зозуля испытывал непередаваемое счастье обладания, какое разве что влюбленный испытывает, достигая предмета своих мечтаний, - чувство, впрочем, незнакомое Зозуле, старому и безнадежному холостяку. Ну и вторая большая удача, что самолет прямиком летит на Северную Землю, до которой Зозуля уже не чаял и добраться.
- Что, доволен? - спросил Белухин. - Весь светишься.
- Еще бы, с надпечаткой! - радостно ответил Зозуля, но тут же спохватился, что Белухин и не подозревает о неслыханном везении с маркой. - Целую неделю не мог попасть на Средний, и вдруг такая удача!
- Эгоист ты, Михал Иваныч, - добродушно упрекнул Белухин. - Твоя удача - наша неудача, а нас вон сколько.
- Но мне, Николай Георгиевич, очень важно попасть на Северную Землю, - с извинением в голосе сказал Зозуля, - осенью там медведями никто всерьез не занимался.
- А Урванцев с Журавлевым? - удивился Гриша. - Я сам читал книгу Урванцева, он пишет...
- Я преклоняюсь перед Урванцевым! - Зозуля торжественно выпрямился. - Но, друзья, будьте справедливы, он и его товарищи интересовались медведем... гм, как бы точнее выразиться...
- Они его кушали, - подсказал Белухин.
- Вот именно! - похвалил Зозуля. - Наша же цель совершенно противоположна: сохранить белого медведя, не дать ему исчезнуть.
- Полезное дело, - согласился Белухин.
- Михаил Иванович, - умоляюще попросил Гриша, - возьмите меня с собой!
- Обязательно, - пообещал Зозуля. - Вот кончишь школу...
- Так она какая-то нескончаемая, - пожаловался Гриша. - Чем больше тянешь лямку, тем больше остается.
- В двенадцать лет я тоже ужасно спешил, - припомнил Зозуля. - Мне казалось, я не успею совершить всего того, что задумал. А задумано было немало: найти Атлантиду и Землю Санникова, расшифровать письмена майя и - это в первую очередь - изобрести машину, на которой можно отправиться в прошлое и предупредить Констанцию Бонасье, что миледи дает ей отравленное вино. А теперь мне пятьдесят, и я никуда не спешу. Разве что, - исправился он, - на Северную Землю, потому что мне осталось всего лишь три недели отпуска.
- Самое место для отпуска, - одобрительно сказал Белухин, - южный берег Северной Земли. Курорт! Правда, Гришутка?
- Вы все шутите, - проворчал Гриша, - а мне надоело. В школе учителя, дома учительница, деться человеку некуда.
К разговору с улыбкой прислушивалась Невская. Еще совсем недавно, взяв брата за ручонку, она вела его в школу, маленького, беззащитного... Нет, для нее он все равно останется маленьким: шестнадцать лет разницы... Только купать себя больше не позволяет и сердито отворачивается, когда, забывшись, она натягивает при нем чулки - проросло зернышко, вытянулся колосок к небу, уже чуть ли не с сестру ростом. Каково ему с его уходом в себя и недетской задумчивостью будет в незнакомом классе? А ей в тиксинской школе? Ну, за себя-то она постоит, только бы не подвели с квартирой, обещали однокомнатную - это пока сманивали, в пояс кланялись, а что дадут?
- Зоя Васильевна, - смеясь, обратилась к ней Лиза Горюнова, - Игорь обещает устроить меня в Ленинграде в институт красоты, нос на сантиметр удлинить!
- Ты и так хороша, - серьезно сказала Невская. - Курносый, да свой.
- Уродка! - фыркнула Лиза, посмотревшись в зеркальце. - Что у меня, Зоинька, ничего, так это ноги, ну, еще плечи. Да вот беда, они в одежке, а нос-курнос на виду!
- Дура ты, Горюнова, - сдерживая улыбку, сказала Невская.
- Нет, правда, - не унималась Лиза, - я персиянкам завидую, что они закрываются, вот везучие бабы! У них так: сначала женись, а потом смотри, какая фурия тебе досталась!
- Постыдилась бы, девка, - пробормотала Анна Григорьевна.
- Кого? - удивилась Лиза. - Игорь все равно на мне не женится, маменькин сынок, а Славчик спит без задних ног. И Михаил Иваныч на бедную девушку никакого внимания не обращает.
Зозуля, не оборачиваясь, покашлял.
- Много болтаешь, Елизавета, - заулыбалась Анна Григорьевна. - Вон Игоря в краску вогнала.
- Это у него румянец во всю щеку, - возразила Горюнова, - кровь с молоком. И на кой мужику красота? Мне б такую или хотя бы Зойкину, я бы у Эльдара Рязанова в "Иронии судьбы" снималась. А то, видишь, в России красавиц не нашел. Игорь, а если мне новый нос сделают, пригласишь на танцы?
- Послушай, а ты и в самом деле медсестра? - засмеялся Игорь Чистяков. - Они все надменные, с тонкими губами и неприступные.
- Я в сестры пошла для ради белого халата, - поведала Горюнова, - он на подвенечное платье похож, а косынка - на фату. Я шью халаты из шелка и короткие, до коленок, чтоб пациент косил глазами и легче переносил уколы.
- В Тикси первым делом записываюсь в процедурный кабинет! - поддержал игру Игорь.
- Я-то думала, вокруг школы будешь ходить, кой-кого встречать и провожать!
- Ли-за... - с упреком сказала Зоя. - А что это нас так трясет?
- Воздушные потоки, - пояснил Гриша. - Это бывает, не беспокойся, Зоя. Михаил Иванович, а какого самого большого медведя вы видели?
- Метра три с половиной, - припомнил Зозуля. - Это когда он встал на задние лапы.
- А вы были близко? - У Гриши загорелись глаза.
- Не очень, метрах в ста. Но, признаюсь, в тот момент мне хотелось оказаться от него в ста километрах.
- Но ведь они не нападают на человека, - удивился Гриша. - Урванцев об этом писал, и я фильм видел по телевизору.
- Это мы знаем, что не нападают, - подал голос Белухин, - а медведю тот фильм не показывали, вот он и не знает.
- Самое агрессивное живое существо в Арктике - это человек, - сурово сказал Зозуля. - И, пожалуй, единственное в природе, которое убивает для своего удовольствия или самоутверждения.
- Я тоже так думаю, - согласился Гриша. - А вы, Николай Георгиевич?
- Пора бы заправиться, - уклонился от ответа Белухин. - На Среднем уже отобедали, до ужина там ничего не получишь.
- Трясет, - сказала Анна Григорьевна, - чайник с плиты сбросит. Может, подождем?
- Можно и подождать, - согласился Белухин.


Будь благословенно, неведенье!
Когда судьба делает крутой вираж и чаши весов - быть или не быть - замирают в шатком равновесии, когда с каждой секундой может прерваться ход времени и открыться вечность, когда мощные моторы Ли-2 от непосильного напряжения стонут, молят о пощаде - тогда будь благословенно, неведенье!
Ты спасаешь от бунта чувств, от взрыва нервной системы и ужасающей мысли, что через миг ты можешь обратиться в пыль, в ничто, - мысли, к чудовищности которой не подготовлено самое высокое сознание; ты даруешь безмятежный переход к абсолютному покою навсегда, который никто и никогда не потревожит; ты - величайшее благо, заслуженная награда за след, оставленный тобою на земле, за твои земные труды, радости, горести и разочарования. Спящий просто не досмотрит последний сон, бодрствующий заснет с улыбкой, и лишь знающий испытает щемящую горечь расставания со всем, что составляло смысл его, быть может, уходящей жизни.
Поэтому будь благословенно, неведенье!
В грузовом отсеке люди спали, разговаривали, смеялись - жили своей пассажирской жизнью, нисколько не догадываясь о том, что самолет влетел в непогоду и отчаянно пытается вырваться из железных лап циклона.

Четыре человека в пилотской кабине знали, потому что знать и бороться до конца было их профессией.
Если быть честным, то Савич, синоптик со Среднего, о надвигающемся циклоне предупредил и просил поспешить. Но сделал он это больше для порядка, так как был совершенно уверен, что циклон идет стороной и не зацепит самолет своим хвостом. А циклон, устойчиво распространявшийся на юг, вдруг круто развернулся на юго-восток, поставив под сомнение благополучный исход полета и чистую репутацию известного всей Арктике "ветродуя" Егора Савича.
Впрочем, о репутации Савича, несмотря на доброе к нему отношение, Анисимов не задумывался. Синоптик, даже самый отменный, - только человек, а человеку свойственно ошибаться. Если уж он не в состоянии познать самого себя, то природу и подавно. Природа приоткрывает свои тайны ровно на столько, на сколько сочтет нужным - чтобы человек не слишком зазнался и не потерял к ней уважение. Вот циклон и решил круто развернуться на юго-восток, чтобы синоптик Савич отныне и навсегда лишился уверенности в точности своих прогнозов. Такое рано или поздно случалось со всеми синоптиками, исключений Анисимов не знал. Да что там синоптики, вечные "козлы отпущения"! В разных они весовых категориях - человек и природа, особенно человек, попавший в другую стихию. Иной раз природа, втихомолку посмеиваясь, ложится на лопатки - радуйся, мол, думай, что осилил; но бросивший ей открытый вызов далеко не всегда может рассказать подробности своего единоборства, как никому ничего не рассказали Амундсен, Леваневский, Экзюпери...
Как многие повидавшие виды летчики, Анисимов, размышляя про себя, одухотворял природу, наделял ее живой душой и старался не преступать познанных горьким опытом пределов. Лихачество, риск ради самоутверждения были ему чужды; легенды о летчиках, пролетавших под мостом, не столько волновали его воображение, сколько удивляли бессмысленностью поступка; подлинное уважение внушал ему риск ради жизни, ради порученного дела - осознанный, разумный риск летчиков-испытателей или первопроходцев полярных широт с их полными неизвестности посадками на дрейфующий лед. Анисимов любил технику и верил в нее, но знал, как хрупок бывает металл и какой беспомощной становится могучая машина из-за случайной пустяковой поломки, не говоря уже о циклоне, который поставил своей целью смять, раздавить, сбросить машину вниз.
И Анисимов с горечью думал о том, что если свой мозг, свои мысли он держит под полным контролем, то о самолете он этого сказать не может.
Миновал точку возврата - не ищи виноватых. В аварии, помнил Анисимов, всегда виноват один человек - командир корабля.

ЭКИПАЖ И ПАССАЖИРЫ
"Средний я 04213 вошел облачность происходит сильное обледенение прошу разрешить изменить эшелон".
"04213 вас понял высота облачности пять километров зона свободна разрешаю изменять эшелон вашему усмотрению".
Анисимов усмехнулся. То, что зона свободна, он знал и без Среднего, входить в такую зону сумасшедших нет. Так что спасибо за разрешение...
Мощная, влажная и переохлажденная облачность жадно всасывала в себя самолет. У человека, попавшего в болото, есть шанс - если ему протянут руку. За Средний, до которого было двести километров, самолет зацепился эфирной нитью. Тоже, конечно, шанс - если пробить облачность, и не просто пробить, а сделать это в считанные минуты, потому что самолет начал быстро обрастать льдом.
Каждый вновь наросший килограмм льда неумолимо тянул машину вниз.
Летчик, знающий цену секундам, за считанные минуты может сделать многое. Но пробить облачность вверх невозможно, пять километров - такой высоты нагруженной машине не набрать.
Ушел вправо - облака, влево - болото, вниз - парное молоко.
Анисимов уловил взгляд второго пилота. С Борисом Седых он летал шестой год, и, чтобы объясниться, им необязательны были слова. Дела неважные, говорил своим взглядом Борис.
Неважные, взглядом ответил Анисимов, не то слово, правильно сказать - хуже некуда. Вижу, вижу, температура смеси, поступающей в карбюратор, падает, и, значит, падают обороты мотора. Наддув! Кулебякин делает все, что нужно делать, а наддув падает с каждой секундой, и двигатель трясет - верный признак того, что карбюратор обледенел. Полетим на одном моторе - придется снижаться, а нет запаса высоты - нет уверенности, слишком многое зависит не от тебя, а от везения.
Проще всего отделаться ото льда на винтах: трижды подряд изменил шаг винтов - и куски льда полетели, хлопая по фюзеляжу, как осколки снарядов. Потом, на земле, механики будут ругаться, залечивая раны на стальном теле... А со льдом на крыльях и стабилизаторе противообледенительная система справляется плохо, слишком быстро он нарастает.
Во что бы то ни стало выйти на визуальный полет!
В везение Анисимов не верил. Все удачи он привык тщательно планировать и добивался их своим трудом, а если дело шло к неудаче, то никакого чуда не происходило. С другими летчиками случалось, с ним - ни разу. Впрочем, чудо - это так говорится, а на самом деле, если разобрать его по косточкам, то получится, что никакого чуда не было, а был точный расчет храброго, хладнокровного и очень высококвалифицированного пилота. Ну и плюс немножко везения - того самого, на которое Анисимов не рассчитывал.
Он не был ни излишне самоуверенным, ни слишком скромным и знал про себя, что летчик он вполне на уровне, может быть, даже на подходе к первой десятке, - недаром начальство, которое не очень жаловало его, на всякого рода инспекции предпочитало лететь именно с ним, - но в то же время помнил, что, скажем, долететь и благополучно приземлиться на последней чайной ложке бензина ему не удавалось. Мазуруку, Черевичному, Козлову, Титлову, Каминскому и некоторым другим, кто летает сейчас, удавалось, а ему нет - садился на вынужденную. И, заглядывая в прошлое, считал закономерным, что именно Перову в Антарктиде было доверено спасать бельгийцев, а Завьялову лететь с айсберга на Лазарев за попавшими в беду полярниками. К этим асам судьба всегда благоволила, чем-то они ей импонировали, что ли, или, как шутил Афонин, они знали "петушиное слово". Отсюда и плюс немножко везения. Но в этом искреннем уважении к прославленным коллегам не было ни капли самоуничижения, потому что и на дрейфующий лед Анисимов сто раз садился, и в Антарктиде около тысячи часов налетал, и из снежных бурь выкарабкивался, и если дважды бил машину, то осудить его за это даже у недругов язык не поворачивался. Кто-нибудь говорил, что Козлов или Масленников, например, в этой ситуации сохранили бы машину, - и только. И Анисимов на это не обижался, как не обижается художник, которому ставят в пример Рафаэля, или писатель, когда ему говорят, что Толстой писал лучше: нельзя обижаться на гору за то, что она выше.
* * *
Борис Седых неотрывно смотрел на приборную доску.
Самолет трясло и разворачивало вправо, наддув правого мотора упал до пуля. По команде командира корабля бортмеханик Кулебякин флюгировал винт - перевел его на максимальный угол: раз ты бесполезный, то и виси во флюгерном положении, чтобы от тебя не было ни холодно, ни жарко. И тут же, как это требуется, выключил обогреватель БО-20, который гнал теплый воздух в стабилизатор.
Отныне Ли-2 шел на одном моторе, который один за двоих впитывал в себя все соки, а лишенный тепла стабилизатор покрывался льдом безо всяких помех.
Стрелка вариометра ползла вниз, каждую секунду самолет снижался на три-пять метров. Скорость 170 километров в час, облачности нет конца, больше терять высоту нельзя.
Нельзя, взглядом подтвердил Анисимов, и перевел машину в горизонтальный полет.
Циклон, подумал Борис, ухватил самолет за загривок и встряхивает его, как щенка. Борис любил размышлять при помощи ассоциаций, но это удачное, по его мнению, сравнение не принесло ему никакого удовлетворения. Боковым зрением он следил за работой командира корабля, отмечая про себя, что Матвеич все видит, действует правильно и быстро, на секунду быстрее, чем действовал бы он сам, - и неотрывно смотрел на приборную доску.
Приборы один за другим выходили из строя.
Стрелка высотомера застыла на отметке 1200 метров - верить ему было уже нельзя.
К показаниям радиокомпаса тоже не было никакого доверия.
Три минуты назад под тяжестью льда оборвалась жесткая антенна.
Замечательный, любимый летчиками самолет Ли-2, воплощение логики и целесообразности, каждый прибор, каждая деталь которого свидетельствовали об огромной силе человеческого ума, превращался в склеротичного, спотыкающегося на каждом шагу инвалида.
Как всегда в таких случаях, Борис Седых остро ощутил свою беспомощность и бесполезность. Для чего нужен второй пилот? "Для заполнения собою кресла второго пилота", - пошучивали летчики. Правда, в этом полете он еще и штурман, но без звезд, без радиокомпаса, ориентиров и привода штурман так же нужен самолету, как мешок с рыбой, которую Кулебякин выменял у кого-то на Диксоне.
Вместо согласованного дуэта, прекраснозвучного дуэта двух двигателей исполнял соло один мотор. Тоже хорошее исполнение, подумал Борис, не знай я, что поет он на пределе своих возможностей и в любую секунду может сорвать голос.
Но ведь бывало такое, успокаивал себя Борис, еще в марте, полгода назад, в сильнейшую снежную бурю, липкую, как сгущенка, Матвеич резким снижением почти что до земли пробил облачность, и лед таял на глазах, отваливался кусками. Выйдем и сейчас, быть не может, чтобы не вышли, ведь эта промозглая облачность, как все на свете, имеет не только начало, но и конец.
И поймал себя па том, что отталкивает, не дает мозгу принять сигнал, пробивающийся откуда-то из подкорки.
Перестал отталкивать - и будто неоновыми буквами в ночи тот сигнал вспыхнул перед глазами: "В условиях интенсивного обледенения допускается только кратковременный полет в пределах не более 10 - 15 минут". А потом не ропщи на бога, тебя предупредили честно.
* * *
Бесполезным членом экипажа стал и радист Захар Кислов.
Когда жесткую антенну поломало, он пытался работать на подфюзеляжной - опускал вниз через специальное отверстие проволоку с грузиком. Но едва успевал он отбить позывные, как грузик обрывало, один, второй, третий... А если бы даже не обрывало? Непреодолимые помехи в эфире и сплошной треск в наушниках делали двустороннюю связь невозможной.
По старой привычке Захар обложил грубыми словами антенну, эфир, Средний и Егора Савича, но никакого облегчения не почувствовал.
Вонзил злой взгляд в спину командира корабля: куда попер? Еще час назад мог бы запросто возвратиться на Диксон, так тебя и растак! Захар не хотел вспоминать, как сам радовался, узнав, что командир решил не возвращаться на опостылевший Диксон, что весело передал в эфир: "Берем курс на Средний". Радист - человек подчиненный, решения за него принимают другие, но эти другие обязаны - слышите? - обязаны обеспечить его безопасность.
Кислов вспомнил, как глянул командир, когда узнал, что связи больше нет, и глубокая обида невинно оскорбленного человека взяла его за горло. Подай им все на тарелочке! А кто виноват, что больше нет? Тот, кто завел машину в это чертово болото! Ты завел, ты и расхлебывай!
Екнуло сердце: самолет, трясясь, провалился в воздушную яму... А расхлебывать-то, между прочим, придется вместе, вспомнил Захар и ощутил знакомый холодок вдоль хребта, отвратительный холодок с мурашками по всему телу, который появлялся всегда, когда самолету грозила вынужденная. Услышал через распахнувшуюся дверь кабины смех пассажиров, изобретательно и длинно выругался по их адресу и тоскливо посмотрел на немую радиостанцию.
Грузиков больше не было, он прицепил к проволоке молоток и опустил эту жалкую выпускную антенну вниз: чем черт не шутит, когда бог спит? Тут в наушниках что-то слабо пискнуло, и, встрепенувшись, Кислов застучал на ключе: "Я 04213 вышли из строя правый мотор радиокомпас высотомер лед крыльях шестьдесят миллиметров дайте привод прием".
Средний не отвечал.
* * *
Хуже всего было Диме Кулебякину.
Почему - знал только он сам. Валька-повариха, чтоб ее... всегда была баба как баба, на часок приглашала - и будь здоров, а вчера в полночь хотел уйти, чтоб выспаться, - дверь заперла и ключ в форточку выбросила, до утра не отпускала. Конечно, очень бы захотел уйти - ушел бы...
И впервые в жизни бортмеханик Кулебякин изменил своему Ли-2: с прохладцей, без любви подготовил машину к полету, не прогнал как следует моторы. А на вопрос командира корабля кивнул: все, мол, в порядке.
Карбюратор левого мотора - простил, правого - жестоко наказал: обледенели сетка, дроссельная заслонка и диффузор.
Подвел, обманул Матвеича - единственного человека, которого Кулебякин по-настоящему любил и уважал!
Гнали из авиации - Матвеич поручился, отбил; на пятнадцать суток за мордобой сажали - Матвеич приходил в милицию, униженно просил, уводил за руку. Верил! Верил, что Дима Кулебякин, для которого не так уж много в жизни святого, не подведет, что самолет для него свят, что разгульная натура бортмеханика смирится при виде старого, ворчливого Ли-2.
И смирялась. Ни одну подругу свою так не баловал Кулебякин, не было в полярной авиации бортмеханика, более преданного своей машине, готового по первому ее требованию выполнить любой ее каприз. Разве что цветами не украшал.
И теперь за то, что самолет отбивается от циклона одной рукой, был в ответе он, Кулебякин. И если не отобьется - виноват будет только, он, и больше никто. И, конечно, Матвеич об этом догадывается - по несвойственной ему, Диме, угодливости, по его суетливости и безмерной готовности выполнить - бегом! - любое указание.
Он лучше других знал материальную часть и с минуты на минуту ждал, что и левый мотор вот-вот даст перебои из-за непосильной нагрузки - за двоих держать в воздухе отяжелевшую машину. Знал и не мог прогнать от себя страх перед лицом почти что неизбежной вынужденной посадки. Не потому, что боялся за свою жизнь - никакого подобного чувства он но мог себе позволить.
В свои двадцать девять лет Кулебякин еще никого не любил, если не называть любовью бурные и кратковременные радости, получаемые от легко идущих навстречу женщин. Но если бы ему так и сказали - никого, он бы искренне удивился, потому что больше всего на свете любил Матвеича и его самолет.
И Кулебякин страдал.
* * *
Страдал и Белухин. Как всякий профессиональный полярник, он много летал в высоких широтах и понимал, что предвещают тряска, толчки и нарастающий лед на крыльях. Ему не надо было находиться в пилотской кабине, чтобы знать, какая участь ожидает самолет, если он не сумеет пробить эту нежно-молочную, смертельно опасную облачность.
Белухин смотрел на усталое, расплывшееся лицо жены и вспоминал, что эта женщина, с которой он прожил тридцать два лучших года своей жизни, в молодости была хороша собой и он ее очень любил. Ему захотелось прижать ее к себе и приласкать напоследок, но она давно отвыкла от телячьих нежностей и вряд ли правильно поняла бы этот порыв. Скорее всего оттолкнула бы и проворчала: "Уж не провинился ли, старый черт?"
- Трясет как в лихорадке, - сказал Игорь Чистяков. - Но самое приятное ощущение.
- За приятными надо было лететь в Ялту, паря, - отозвался Белухин.
- Мы с Зоей этим летом были в Ялте, - похвастался Гриша. - Дикарями.
- Между прочим, на крыльях лед, - прильнув к иллюминатору, поведал Зозуля.
- Арктика... - напомнил Белухин. - Потому и лед, а не эти, как их... настурции.
- "Мне миленок подарил аленький цветочек...", - пропела Лиза. - Игорь, а ты какие цветы любишь?
Чистяков оторвался от иллюминатора.
- В самом деле, лед. И много!
- Арктика, - важно сказал Гриша. - Кухня погоды!
- Ты какие, говорю, цветы любишь? - переспросила Лиза.
- Ну, гвоздики, - наугад, чтобы отделаться, сказал Чистяков.
- Как Оскар Уайльд, - будто про себя пробормотала Невская.
- Один из моих любимейших писателей, - оживился Чистяков. - Обожаю его пьесы и "Дориана Грея".
- Слишком изыскан, - сказала Невская. - Развлекает, но не волнует.
- К тому же не входит в школьную программу, - Чистяков фыркнул. - А Чехов входит.
- Напрасно иронизируете, Игорь, - отозвалась Невская. - В одной его "Скучной истории" больше ума и сердца, чем в собраниях сочинений иных писателей.
Самолет так тряхнуло, что не все удержались на своих местах.
- Ого! - воскликнул Зозуля, потирая плечо. - Пляски святого Витта.
Солдатов, который чуть не свалился со скамьи, поднял голову, протер глаза.
- Бетономешалка чертова! Все летим?.. Брюхо подвело.
- Потерпи, Слава, минут через сорок, говорят, будем на Среднем, - утешила Лиза.
- По расчету, - поправил Гриша. - Так всегда говорят летчики и моряки.
- Все знает! - восхитился Солдатов. - Отличник?
- Троечник, - сердито сказала Невская. - Математикой занимается из-под палки.
- Это другое дело, - удовлетворенно сказал Солдатов. - А я думал, отличник.
- Что там у вас происходит? - пытливо глядя на вошедшего бортмеханика, спросил Чистяков.
- Самолет простудился, чихает! - весело ответил Кулебякин, нагибаясь к иллюминатору.
- Миллиметров шестьдесят-семьдесят, - тихо сказал Белухин и громче: - Чего высматриваешь? В молоке все равно ничего не видать.
- Свидание назначил, - отшутился Кулебякин, - а она запаздывает.
- И правильно делает, - подхватила Лиза, - вашего брата нужно выдержать, больше ценить будете.
Кулебякин подмигнул Лизе и пошел в кабину.
- Не там ценителей ищешь, - игриво заметил Белухин. - Куда молодому вину до старого коньяка!
Анна Григорьевна толкнула его локтем в бок.
- От ревматизма скрючило, а взбрыкивает!
Самолет снова тряхнуло, резко уменьшился накал в лампочках, стало почти темно.
- Ой, язык прикусила! - вскрикнула Лиза.
- Батюшки, чего они там балуют? - забеспокоилась Анна Григорьевна.
- Нужно пойти... и спросить, - порывисто произнес Игорь.
- Я ничего не вижу, - сказал Зозуля, протирая платочком очки.
- Не в читальне, - послышался голос Белухина. - Помнишь, Анюта, как мы в Новый год при свечах сидели? А заваруха тогда приключилась такая...
Лампочки набрали силу, и вошедший в грузовой отсек Борис Седых увидел встревоженные лица пассажиров.
- Товарищи, прошу внимания! - сказал он, поднимая руку.

ПОСАДКА
- Прошу внимания, - повторил он и улыбнулся. - Не беспокойтесь, все идет как надо. На Среднем туман, поэтому командир принял решение произвести посадку. Обстановка для посадки вполне благоприятная, однако нужны некоторые меры предосторожности... Кресел, как видите, у нас в салоне нет, поэтому попрошу всех лечь на пол и ни в коем случае не подниматься до полной остановки самолета. Все поняли? Ни в коем случае. Бортмеханик и радист вам помогут, выполняйте их указания. Повторяю, никаких оснований для беспокойства нет. Дима, Захар, приступайте.
И, ободряюще улыбнувшись, пошел в кабину, но не стал сразу садиться, а задержался у двери и прислушался. Затем, встретив вопросительный взгляд Анисимова, удовлетворенно кивнул, уселся и пристегнул ремни.
Самолет шел на снижение.
Сумерки перекрасили молочную пелену в грязно-серый цвет, и все вокруг было серым, будто атмосфера состояла из густой взвешенной пыли. Стеклоочистители под тяжестью намерзшего льда вышли из строя, лобовое стекло полностью потеряло прозрачность, и Анисимов открыл боковую форточку. Ворвавшийся в кабину морозный воздух обжег лицо. Анисимов прикрылся, как мог и до рези в глазах всматривался вниз.
Сколько раз сажал он машину на дрейфующий лед, но никогда в условиях полного отсутствия видимости. Теперь ответить на вопрос "Быть или не быть?" может только нижняя кромка облачности. Если она до поверхности льда - шансы быть равны нулю, если выше - тогда будем искать свой шанс.
Многое за последние сорок минут было впервые: и покалеченный обледенением самолет, и разорванная циклоном связь, и непослушный, рвущийся из рук штурвал, и грядущая посадка - вслепую? - на ледяное поле. Вслепую - значит, вдребезги! Не было еще в авиации летчика, который сел бы вслепую на дрейфующий лед и мог бы потом рассказать об этом. Те, кто садился, замолкали навсегда...
Как хотелось взять штурвал на себя, взмыть туда, за пять километров - к верхней кромке! Глупая, недостойная человека фантазия. Чутко прислушиваясь к биению сердца, поведению тяжелобольной машины, Анисимов отмечал, что слив всего бензина из правого бака и значительной части из левого мало чем ей помог: то, что она еще держалась в воздухе, само по себе было чудом. А личные вещи пассажиров - капля в море, может, еще пригодятся... Дверь в грузовом салоне, чтобы не заклинило при посадке, он приказал открыть и представлял себе, как неуютно сейчас пассажирам...
Нижняя кромка не появлялась.
Анисимов знал, как ухудшились аэродинамические характеристики самолета, как опасен для него любой порыв ветра, воздушный поток: при заходе на посадку из-за обледеневших стабилизатора и крыльев может возникнуть сильный пикирующий момент. Если в этот миг не укротить штурвал, неизбежен "переворот на спину" или "клевок" - впрочем, это уже материал для комиссии, разберутся... если найдут.
Да где же она, наконец, нижняя кромка?
Через боковую форточку Анисимов стрелял вниз из ракетницы, и по тому, сколько секунд горели ракеты, на глазок определял запас высоты.
Последняя ракета погасла через три секунды.
Во что бы то ни стало удержать машину!
Изо всех сил Анисимов тянул штурвал на себя - тот не поддавался, тогда пришел на помощь Борис, и они тянули вдвоем.
Снижаться больше было некуда, а сила, намного превышавшая физические силы пилотов, неумолимо гнала машину вниз.
* * *
Уже несколько минут пассажиры лежали на покрытом чехлами от моторов полу грузового отсека, обдуваемые студеным воздухом из открытого люка. Рядом с ними прилегли бортмеханик и радист, которых командир корабля выставил из кабины: у Кулебякина вовсе не было надежного места, а Кислов при посадке мог побиться о радиостанцию.
Они и проследили, чтобы пассажиры легли в рекомендованных инструкцией позах: головой к хвосту самолета, опершись ногами о неподвижную опору и слегка согнув их в коленях. В качестве опоры пришлось использовать чемоданы, вещевые мешки - все, что попалось под руку.
Приказ пассажиры восприняли по-разному, хотя, в общем, паниковать никто не стал. Слушали наставления, ложились молча, без лишних вопросов, только Лиза вдруг неестественно громко и ненужно рассмеялась, и Зозуля никак не мог понять, почему от него требуют снять очки. Наконец, однако, понял, надел, как все, пальто и шапку и даже помог радисту уложить на пол впавшего в оцепенение Чистякова.
Теплый воздух из грузового отсека выдуло быстро, освещение погасло, лежать было холодно и страшно. Пассажиры еще не знали, что командир принял решение не выпускать шасси и будет сажать машину "на живот" - с выпущенным шасси она неизбежно скапотирует, а на "животе", даст бог ровную поверхность, проскользит метров сто и остановится. И, конечно, больше не взлетит: погнутся винты, изуродует фюзеляж - лучше об этом не знать... И хотя пассажиров успокоили и сказали, что все идет хорошо, они догадывались, что все, наоборот, очень плохо, потому что только тогда, когда очень плохо, самолет идет на вынужденную посадку. Они лежали молча, думая о своем или ни о чем не думая, ибо трудно сосредоточить мысли на определенном, когда тобою овладевает ощущение чего-то непоправимого, что может произойти в любую секунду.
- Ой, мама... - вздохнула Лиза, и тихо заскулил Шельмец.
- Цыц! - рявкнул Белухин, и собака притихла. - Не распускай нюни, девка, Матвеич посадит нас, как на перину. Точно говорю, Дмитрий?
- Как в аптеке, - откликнулся Кулебякин. - Ноги согнуть в коленях не забыли? Руки под голову положите, Зоя Васильевна. И ты, Гришка!
- Положила, - сдавленным голосом сказала Невская.
- Я тоже, - сказал Гриша. - Зоя, честное слово, я нисколько не боюсь.
- Так держать, паря, - похвалил Белухин. - Полярником будешь.
- Долго еще? - пробурчал Солдатов. - Лежишь, как лягушка, и морду просквозило.
- Позвони в справочное бюро, - со злостью сказал Кислов.
- Скоро, - сказал Кулебякин. - Терпи, братишка.
* * *
Штурвал укротили - и в то же мгновенье из груди Бориса вырвался ликующий крик.
Самолет пробил облачность и понесся над гигантским ледяным полем, едва, казалось, не цепляя за гряды торосов. Но мерещилось это от неожиданности, запас высоты был еще метров пятьдесят.
- Пристегнись, быстро! - приказал Анисимов.
Наступила минута, которую он ждал и к которой готовился всем своим существом. Наверное, он мог бы сказать, что родился на свет и жил ради этой минуты, но такие вещи о человеке обычно говорят другие.
В критических ситуациях, в которых Анисимову довелось бывать несколько раз, у него возникало необычное психическое состояние: крайняя возбужденность нервной системы вдруг порождала кристально ясную программу действий. Если логика и ясность требуют холодного рассудка, то здесь все было наоборот: необычайная приподнятость духа, какое-то буйное ликование чувств - и поразительное ощущение того, что автоматически, без раздумий принимаемые решения безошибочны. Будто ты не ты, а программа, вложенная в самолет! Будто кто-то в тебе сидит и бесстрастно, отрешенно от всего земного командует: "Делай так!"
Потом, в обыденной жизни, когда Анисимов пытался вызвать подобные ощущения, это никогда не удавалось. Почему, он понять не мог, но догадывался, что в критических ситуациях, когда на раздумья не оставалось и секунды, вся его нервная система достигала некоего совершенства, такой концентрации мысли и воли, породить которую могут лишь условия чрезвычайные. А нормальному человеку в обыденной жизни такая концентрация недоступна, она просто раздавит его, как чудовищная перегрузка.
Это был момент озарения, яркая вспышка в темноте, молниеносная реакция зверя на смертельную опасность.
Отныне Анисимов думал и принимал решения в десять раз быстрее, чем он был в состоянии это делать: его мозг, нервы и мускулы вышли за пределы своих возможностей. Вместо бездействующих приборов безошибочно работала интуиция.
Слева вдали мелькнули две скалы - запомнить.
За грядой торосов более или менее ровное поле, садиться будем там.
Снижение - с вертикальной скоростью полметра в секунду, скорость горизонтальная - сто шестьдесят пять километров в час.
Дымовую шашку бросать поздно, но печенкой чувствую, что садимся против ветра - шанс!
- 40 метров... - доносился голос Бориса. - 30... 20...
Угол встречи с поверхностью не более восемнадцати градусов! Не допустить "клевка", удержать штурвал от ухода вперед!
- 10... 5!
Угол отклонения щитков на двадцать! Двигатель, зажигание, бортсеть - выключить, бензопитание - перекрыть!
- Есть! Убрать щитки!
* * *
Единственное что успел сделать Анисимов после посадки, - это убрать щитки. Неуправляемый, самолет со скрежетом и грохотом понесся по льду, из разорванной передней части фюзеляжа в кабину ворвался и мгновенно забил ее смешанный с осколками льда снег. Самолет, как пущенный по воде камушек, дважды подпрыгнул, круша многотонной тяжестью лед, и, погасив инерцию, замер.
Забросанный, ослепленный снегом, Анисимов непослушными руками вытер изрезанное осколками льда лицо, расстегнул привязные ремни и услышал стон Бориса.
И тут же из грузового отсека донесся крик:
- Вода!
* * *
Первая мысль - что он сходит с ума: самолет чуть покачивался. Но ведь этого не может быть!
- Матвеич, ногу... - со стоном произнес Борис.
В кабину, размазывая кровь по лицу, вбежал Кулебякин, за ним Кислов.
- Лед продавили!
- Поможешь Борису выйти! - это Кислову. И Кулебякину: - Осмотреть машину и доложить, мигом!
Анисимов схватил ручной фонарь и метнулся в грузовой отсек. Крики, стоны!
Луч - на пассажиров: одни барахтались, пытаясь встать, другие уже поднимались - живы!
Луч - на открытый люк: где Кулебякин? Перескакивая через мешки и чемоданы, бесцеремонно расталкивая пассажиров, Анисимов добрался до люка.
Под ним, в каких-то десяти сантиметрах, дымилась трещина.
Размахивая руками, по льду бежал Кулебякин.
- Лежим на плаву! - выкрикнул он. - Зацепились консолями!
Страшная мысль: первые же самые ничтожные подвижки льда - и консоли соскользнут... Гибель!
Обернулся, во всю мощь легких гаркнул:
- Всем покинуть борт! Немедленно!
Схватил за руку Гришу.
- Прыгай, дружок!
- Гри-шенька!
Увидел полные ужаса глаза Невской, непроизвольно, совершенно неожиданно для самого себя погладил ее по щеке.
- Прыгай, милая, не пропадем!.. Дима, помоги!
Со льда - отчаянный крик Невской:
- Там Лизу придавило!
- Ничего не придавило, зацепилась она, - прогудел из глубины отсека Белухин.
- Шубу порвало... - плачущий голос Лизы.
- Быстрей, черт бы вас побрал! - взорвался Анисимов и подхватил за воротник подползавшего Чистякова. - Дима, принимай! Горюнова!
- Чемодан никак не найду...
Самолет сильно качнуло, кто-то истерически вскрикнул.
- Поспеши, Матвеич! - это со льда Кулебякин. - Одна консоль сорвалась!
- Всем покинуть!!!

Широко раскрытые глаза, растрепанные волосы Лизы Горюновой... Белое, как снег, лицо Белухиной...
- Я, кажется, слегка вывихнул руку, - с жалкой улыбкой доложил Зозуля.
- Прыгай, ч-черт!..
Белухин с мешком, Солдатов с чемоданом - за ним.
- Матвеич, подмоги... - сдавленный голос Кислова.
Подбежал, подхватил Бориса, вместе с Кисловым понес его к люку.
- Принимай!
Снова сильный толчок - наверное, соскочила вторая консоль и машина всей тяжестью лежит на воде. Значит, в запасе минута-другая. Несколькими прыжками - в кабину: портфель с документами... пистолет... аптечка... Несколькими прыжками - обратно.
- Вон!!! - заорал на Кулебякина, который волочил из хвостовой части коробку с НЗ.
Кулебякин прыгнул, что-то плюхнуло в воду, полетели брызги. Послышалась ругань, проклятья, в люк хлынула вода, Анисимов, не раздумывая, выбросился наружу - и замер, потрясенный неправдоподобным зрелищем.
Обросший льдом, изуродованный до неузнаваемости самолет медленно погружался в океан. Нет, левая консоль еще держалась: судорожно, будто утопающий кончиками пальцев, она вцепилась в лед, продляя гибнущей машине агонию.
- Всем отойти!
- А-а-а! - вдруг не закричал, а завыл Кулебякин и, прежде чем Анисимов успел его задержать, рванулся в люк.
- Ди-ма!
Из люка вылетел брезентовый чехол, второй, какие-то вещи. Что-то валилось на лед, что-то падало в непрерывно расширявшуюся трещину.
Левая консоль, обессилев, сползла в воду.
- Ди-ма!
Анисимов силой оторвал от себя Белухина, прыгнул в полузалитый водой люк и ухватил обеими руками рычащего, впавшего в неистовство Кулебякина.
- Так тебя!
Рывком, как мешок с мукой, швырнул его из люка, выскочил сам.
- Всем отойти!
Самолет уходил в океан. Скрылись моторы, крылья, разбитый фюзеляж с пилотской кабиной, и только обметанный льдом стабилизатор какие-то секунды дергался, вздрагивал, будто просил о помощи. Потом и он исчез.
Анисимов сорвал с головы мокрую от пота шапку. Прощай, друг, не уберег я тебя, прости и прощай.
И вытер рукавом глаза.
* * *
Вынесенных, выброшенных вещей оказалось немного: два брезентовых чехла от моторов, чемодан Лизы Горюновой, вещмешок Белухина, портфели Анисимова и Зозули, топор и лопата из противопожарного инвентаря, аптечка - и все.
Анисимов долго не хотел уходить от полыньи, сознавал, что зря теряет время, каждый сантиметр льда фонарем обшарил - аварийной рации не нашел, угодила в полынью, не иначе; пропала и большая коробка с НЗ, неприкосновенным запасом, которую Кулебякин тоже выбросил из люка.
По секундам восстановили действия бортмеханика, когда он метался по грузовому отсеку тонущего самолета. Трое - Белухин, Анисимов и сам Кулебякин - были уверены, что рацию он выбрасывал.
Кислов сплюнул в полынью.
- Нептун по ней "Маяк" слушает. Если уж залез, мог поаккуратнее вынести!
- Сам бы и залез, - Кулебякин выругался.
- Я пока что не чокнутый!
- Сказал бы я тебе...
- А ты скажи, скажи!
- Эй, мужики! - выкрикнула Лиза. - Не в пивной!
Стоя на коленях, она ощупывала разутую ногу Седых.
- Терпи, родненький, трещинка у тебя на ступне, небольшая такая, пустяковая.
- Боль... дикая, - простонал Седых.
- Посвети, командир, - Лиза открыла аптечку. Шепотом: - Перелом у него... Сейчас, голубчик, как раз то, что надо, анальгина таблеточку, снегом его запей, горсточкой.
- Интересно, далеко ли до Среднего? - в третий раз, наверное, спросил Игорь. Ему никто не ответил. - Что делать будем?
- В гостиницу пойдем, - буркнул Солдатов. - Там тебе номер забронирован, с ванной и толчком.
- Решение принимает командир! - звонко сказал Гриша. - Я уверен, что нас уже начали искать!
- Разбирается, шкет, - с уважением сказал Солдатов. - Быть ему большим начальником.
- Разговор есть, Илья, - сказал Белухин. - Решать надо.
Анисимов осветил фонарем сбившихся в кучу людей. Они перестали пререкаться и теперь молча смотрели на него, потрясенные и потерянные, не способные к разумным действиям, ждущие от него волшебного слова. И он с горечью и стыдом чувствовал, что этого слова не знает.




далее: БЕЛУХИН >>

Владимир Санин. Точка возврата
   БЕЛУХИН